Ты как себя чувствуешь после вчерашнего? Руку зашили? Столько крови было... Ты дома многие рукописи залил. Мерзость... А я, кстати, тебя предупреждала, что в "Домино" такой контингент собирается. Как ты их называешь? "Беллетристы"? Скажи спасибо, что ребята вовремя подскочили, а то порезом ты бы не отделался. И, вообще, пора фильтровать, что и кому говоришь, ты же взрослый мальчик.

Время летит быстрее стелса – это здорово. Андрей уже напелся и топает в твою сторону мимо киосков и афиш для ваших праздников. Шагами Маяковского ближе до мечты Базина. Я им дарю поводы обсуждать невероятное. Ну, ради хаоса. Только лишь ради паузы, чтоб дух перевести, раз я не перевёлся вовремя. И, как казалось им, эти строки писал Мюнхгаузен. Куда идти к тебе, когда карты спутал в колоде? Мотор то глохнет, отнимая силы, то колотит. Дела делами, но, пора если, лучше бежала б, а беллетрист пускай плачется в книге жалоб. Они решили, что со мной можно нормально сжиться, но мой капитал легко поместится в карманах джинсов. Эту мысль рассеют в квадрате многоэтажек: я никогда не повзрослею – ты не станешь старше. Я бы хотел начать всё заново, но дай мне еще шанс, и я сделаю то же самое. В брюках и в галстуке я или саване – мне всё равно. Я же сделаю то же самое. Как совместить в себе офис и опус? Как быть, когда сам лепишь мир, а она вертит глобус в поисках лучше чего-то там да с кем-то? Я подарю ей город, как только возьму билеты. Мысль выйти из круга девочек видят заведующей: я каждый раз иду, надеясь, что выйду на следующей, потом ловлю себя на том, что она дорога, но мне в бошке достаточно уже живущих тараканов. И я к близким так невнимателен: мой в щи пьяный видок утром с порога внемлет матери. Она не знает ассорти из дам, что так молчат внимательно, но знает, что не сложится, – это их математика. Я всерьёз убиваю память, лишь бы моим читателям было, что от себя добавить. А мысль – та же. От этого – злее. Ты никогда не станешь старше – я не повзрослею. Я бы хотел начать всё заново, но дай мне еще шанс, и я сделаю то же самое. В брюках и в галстуке я или саване – мне всё равно. Я же сделаю то же самое.

Линия жизни на ножницах, когда со мной тебя нет сутки. Ты повторяешь: «Всё сложится», складывая вещи в сумку и хлопая дверью – это фальшивые аплодисменты. Я откатал уже давно с гастролями по залам. Не одиночка душой, не легенда, но, вечно с кем-то существуя, слова бросал им. И, я надеюсь, это правда: дышать на ладан, но держать это наше. Взгляни на листы: это я написал их, я – автор. Так дай же пожить персонажам. Пока на левой отбивают 60 в минуту, это время самых близких. Так давай его потратим, как будто горим, и у нас уже не хватает искр. Лучше убей меня просто так, мы с тобой до конца заодно не сможем. Я твоё сердце открываю без замка, но в моё тебе быстрей – через ножик. И нам опять на что-то не хватит. Сутки любви, сука ты на моей кровати. Холодный стиль – как твоя апатия. Значит, мы. Значит, снова не в адеквате. Я буду счастлив искать тебя в мелочах в который раз, нас разрывай на части. Хлопая дверью, кричи: «Прощай!» Это, как пазл: молчать плюс дорога-скатерть. Я, будто пёс, срываюсь с цепи. На левой бьёт шестьдесят в минуту. И ты так любишь аплодисменты, что возвращаешься, и все по кругу. Я надеюсь, опять это всё правда: дышать на ладан, держать это всё наше. Глянь на листы – видишь? Я их автор. Дай мне хотя бы побыть своим персонажем. Лучше убей меня просто так, мы с тобой до конца заодно не сможем. Я твоё сердце открываю без замка, но в моё тебе быстрей – через ножик.

Хахаха, слушай, ну вот это пиздец уже, конечно. Я почему-то такого и ожидал. Это всё цыганка твоя с кольцом, братан. Подумаешь, сословиями не сошлись, ну и что? Бля, ну если серьёзно, то тебе пора с пьянками, конечно, уже тормозить, потому что смех-смехом, а до ручки дойти у людей всегда получается. Тебе самому-то охота или опять всё на стишки свалишь?

Стыдно за поток запятых, но потом дым всё-таки помог мне остыть. Настырно, и не запятой, но зато теперь были все расставлены над "i" мною точки. Наивно было полагать, что мои рога вдруг окажутся все, как один, тут нимбом. Но каждый из них, проникнув, не покинет головы своего дурака теперь. И это беда тебе: всё, что готовь отдать, как итог, угадай уготовано что в результате? Или шторм и потом ты подохнешь в полёте или шторы в палате. И извилистый лоб, что положат в изогнутый гроб, но и он даже сбросить оков не поможет. Таков был предложенный кем-то контракт, который тобой и подписан был, кстати. И ты выбираешь одну из тысячи трасс. Но решено за нас, всё решено за нас. И ты проиграешь ту гонку в который раз. Всё решено за нас, решено за нас. И ты уже на грани, ногами давишь на газ. Решено за нас, всё решено за нас. На финише у края ты снова себя не спас. Решено за нас, решено за нас. Эта песня звучит двадцать третью весну, и давно уже не в новизну то, что я на весу и кому-то несу этот крест, но куда-то съебался Иисус. И довольно наивно из уст вырывать ей слова, наизусть, как молитву, потом повторять, но в таком же контексте: «Отныне и впредь я буду с ней, буду с ней, буду с ней честен». Никогда не говори, что я виновен и не смей меня минутами парить. Это не данность, не бред, но мы тонем в добре, чтобы было, чем заполнить без того пустую память. Эту песню репитят весны двадцать три, и я точно усёк тот закон на квартирах: раз вон идёшь ты, то не хлопай дверьми, а раз кто-то уходит, тогда аплодируй. И ты выбираешь одну из тысячи трасс. Но решено за нас, всё решено за нас. И ты проиграешь ту гонку в который раз. Всё решено за нас, решено за нас. И ты уже на грани, ногами давишь на газ. Решено за нас, всё решено за нас. На финише у края ты снова себя не спас. Решено за нас, решено за нас.

Принеси своё завтра домой ему. Своё прошлое снова домой ему. Я сделал всё, чтобы было по-моему. Ты – ничего, чтобы было по Моэму. Зато ты спокойно веришь, каким бы ни был рассказ за счастье. И веришь в ту красную нить на запястье и мне, какой бы внутри не хватало запчасти. Там голый пол, где ремонт: хаос, бардак, грязь, бурелом. И всё, что здесь можно писать, – натюрморт. Богатый мир внутренний полон дерьмом. Уберите его! Эти песни боятся. Глупые! Время, блядь, – не изоляция. Видите, пальцы злятся, когда ставят точки: это всё парцелляция. Я тебе не помогу, это все пройденный этап. Мои признаки слабака – это всё, что я лепетал; это всё, что я не сказал; это всё, что я смог забыть; это большая правда, но всё это, вроде бы, не так. Твоей правды не надо больше, я к нашей неприкасаем. Писатель уже изношен и вряд ли он чем-то занят. Мы вырвали из ноши всё то, что тогда вязали. Моли, как обычно, боже того, кого мы спасали. Набирай телефон и, давай, отменяй. Возвращайся опять и, давай, отменяй. Запиши на потом и, давай, отменяй. Спасите её от меня. Сохрани в голове и, давай, отменяй. Набирай сообщение, давай, отменяй. Спасите её от меня. Одну за одной. Я пишу эти песни одну за одной. Я табачу в подъезде одну за одной. Я теряю ровесниц одну за одной. Хороню в этом месте одну за одной. Я роняю шлюх с лестниц одну за одной. Мы раньше куда-то летали, теперь мы куда-то уходим. Тебе так понравилось всё разбирать на детали – это твой личный декодинг. И ты это давишь и ждёшь, пока вверх из низов мои выбьются залежи в то время, как я вызываю пожар через горячие клавиши. Все мои дамы успели испортиться. Кто ты теперь, блядь? Прелесть?! Эскортница?! Мой тайный знак или повод писать?! Поебать! Слюбится, стерпится, скормится, скурвится, сдохнет, и мы закопаем, пустив по могилам огромный комбайн. Но хватит про душу и хватит про мразь, ты знаешь сама, кто я в этих компаниях. Назови хоть один трабл хуже меня. Люди в следах своих лужи винят, меряясь душами. Я тут, пока кто-то слышит и слушает. И какой литературный язык? я из диких запоев возник и ушел обратно внезапно, когда у нас не стало завтра. Набирай телефон и, давай, отменяй. Возвращайся опять и, давай, отменяй. Запиши на потом и, давай, отменяй. Спасите её от меня. Сохрани в голове и, давай, отменяй. Набирай сообщение, давай, отменяй. Спасите её от меня.

Здорова. Короче, не паникуй, я взял тебе билет на Сапсан. Поедешь 24 числа, только жить будешь в гостишке, где твоя чудачка останавливалась. Этот мудак внезапно куда-то слился. Как обычно, короче. Но не переживай, номер в полном порядке, тебе никто не помешает там. Выключишь мобилу, запрёшься, отдохнёшь. Если чё, я – могила. Блять, опять про могилы... Ладно, возьми, наверное, шмоток тёплых побольше, декабрь лютый какой-то, и звони если чё, я в любое время суток на связи.

Это огромный розыгрыш, признайся. Это не правда всё была, а ложь. Это весна всё. Пример простой, но вот ответ я так не сыскал, хотя тебя я вызубрил ещё на койке в ССХ. Сейчас допиваю подарочный Chivas за то, что вновь что-то не получилось. Ты же, не понимая, как всё это сделано, просишь что-то в духе «Уолтера Мелона». И где она? Она считает, я – философ и лирик. На самом деле я – лишь завсегдатай обоссанных клиник. Мотива нет к двери кидаться и верить пытаться, ведь каждой правде так нужна верификация. Нервы – из бечёвки в канат. Кто-то по-любому спросит: «А при чём здесь она?» Ни при чём. И каждый останется при своём. Я напишу ещё о нас, и мы это с тобой споём. От этих песен несёт вином, и я уверен, что так песням будет лучше. Я напишу ещё миллион, нужно просто дойти до ручки. Задачи наперёд так и не заданы. О чём ты? Во мне ровно год были транквилизаторы. Рукой веди по шраму до ключицы, иначе я найду повод сбежать и отключиться. Проще подвинуться, чем за руку встать и пойти. Цифр одиннадцать, но за ними кто-то один. Эти истории, что я нарочно создал им, сменили аромат сандала на запах скандала. Душа не врёт в том, что она переделана, – эта особа наблюдает во мне демона. В припадках мы с них ней гнули шеи, как лебеди. Они кричали, что мы – нелюди. То, что не по карману, то мне похую, смотри: я прикончил тебя в момент, ту, одинокую, внутри. А, раз ты не смотрела на неё через дверную щёлку даже, я тебе верну её. Щёлкай дальше. От этих песен несёт вином, и я уверен, что так песням будет лучше. Я напишу ещё миллион, нужно просто дойти до ручки. Мне никуда уж теперь не деться. Это самый банальный финиш. Ты можешь вырвать из меня сердце, но меня из сердца ты не вырвешь.