Я научился убивать себя совсем без боли. Если судьба боксирует со мной, тогда я – спойлер. Фанаты слушают фанатов, между делом споря: «А правда, что Артём нам не споёт, а только споит?» Я опять не понял. Хватит хмурить брови. Не нужны лекарства, если я тобою болен. Пока там по годам обновляют статусы, я для тебя хотел стать эпицентром радости. Теперь эмоции запрятаны в смайлики блядские. Это не ненависть, отнюдь страсти кипят скорей. Здрасьте. Часиков в пять утра давай повздорим, ведь все мои недостатки, как обычно, в сборе. Поднял столько шума, оставаясь в тишине. По дням разложили память. Нас зовут – торчки. Но строил счастье, как умел – неважный инженер. В глаза мне не смотри – всю правду выдадут зрачки. Шире глаза. Я себя наказал, не сказав о том, что, вдыхая безумие, мне остаётся умирать на глазах. Наглый зал, порошки и мелодия в сумме – яд. С широкими глазами песенки о мире шире. При чём тут фатализм, если мы сами всё решили? Затвор обойму обездушит, резанув пружины, ведь мы нужны всегда так только в покойном режиме. Я, посмотрев на вас, скажу, что мы толком не жили, ведь в памяти каждой пизды застрянет ник один. Чтобы быстрее оторваться – препараты в жилах, а я уже который год люблю так никотин. Влепи пощёчину за то, что я такой паршивый, за то, что мир такой пустой, за то, что мы не с теми. Судьба подколами своими налепит нашивы, Но, так или иначе, мы в твоей системе. Я – неудачный музыкант, почти хороший лирик. Много повесил на себя – теперь это значки. Я при параде часто так только в парадных клиник. Ты не смотри в глаза – всю правду выдадут зрачки. Шире глаза. Я себя наказал, не сказав о том, что, вдыхая безумие, мне остаётся умирать на глазах. Наглый зал, порошки и мелодия в сумме – яд.

Глаза закрой, со мной пошли по рельсам. Мы катим в одну сторону уже почти что год. Нас, может, обесточат или я сойду в апрель сам, это не страшно. Я-то ведь почти что кот. Остановки заполняют паузы, месяцами одинаковый маршрут. Память о нас легко закроешь, закрыв браузер. Не прислоняйся к двери, мы едем туда, где ждут. Мы не добыли то, что запомнят. Этим городам плевать на слабых. Еле дыша, по битам душа, по пятам дурная слава. Мы где-то там, где плывут облака и снег, ожидаем рассвет. Я жив, пока я в шуме города слышу твой смех. Кто-то там на рингтон уйдёт, мы то уйдём туда, где звёзды. Трамвая ход сплетёт в одну дорогу наши дни. Эти даты - пустяк всё, я могу ведь тоже быть серьёзным, только это не я уже буду. Сходим вместе, не тяни. Едем. Мы едем. Едем не спеша. К облакам катимся на трамвае. Либо с нами ты, снами либо не мешай. Я сегодня опять умираю. Всё по путям. Пока вы скалитесь, я улыбаюсь. Не музыканты мы, но такты в стук колёс бьём. Я – по трамваям, вы – по джипам скачите, прославясь, а мы-то, только преуспев где-то, за время пьём. Нас укрывают вагоны от холода зимой. Пробив билет, я не пробью себе дорогу в свет. Давай хотя бы раз прокатишься со мной, и уже после я скажу, что для тебя меня тут больше нет. Мне фото на память, точно. Годы пытали обоих нас. И я не нуждаюсь в городе, где порознь утром валим. Лепить на биты, пока ты уходила от своих же фраз, я не устану, знай, так же шатаясь по трамваям. Ничто не лечит. Время – только математик, часы прокляты, ведь предначертано лишь вытекать им. Но по путям трамвайным шагаем тут в небеса мы, и пускай ошибки будут только в написании. Едем. Мы едем. Едем не спеша. К облакам катимся на трамвае. Либо с нами ты, снами либо не мешай. Я сегодня опять умираю.

Тут все летают. И ты бы полетел, если б хотел чуть большего. Сердце к весне оттает. Слова несказанные делают яснее тайну. Я с нею в лайнах. Вместо тепла ты снега дай нам. Галстук привычно на шее. Ждал стук битов, а не в двери. В проёме небо, я в проёбе дни куда-то трачу. Оксимирон поверх Уэлша – панч на панче. Что ты готов отдать, чтоб видеть, как она смеётся? Да брось, ведь променяешь это, выбрав юмор сальный. Я неуклюжий в песенках своих, будто на лёд стал. Идём, займёмся ненавистью, двигай в спальню. А в городах меняются лишь числа циферблата. По латам стук обид, я скроюсь по палатам. И мою радость от ухода видно аж на лбу. Ты - загружай контакт. Я – загружу толпу. Ты пламя не туши, у меня нет души для тебя. И сколько раз можно о прошлое тут спотыкаться? Я завязал с проблемами, завязав галстук. Пронюхал сон – теперь ищейку оторвут с руками. Под минуса эти кладут тела под номерками. Очередной альбом дуры запишут на пергамент, выкинув плеер, надеваю галстук лишь для камер. С утра рубахи, я уверен, будут смяты. Закуриваю сон и запиваю чаем с мятой. Ты знаешь ведь наверняка – отдам я за биты мир, себя с нормальной жизнью разделив лишь запятыми. Кладу либо болт, либо в кольцо мячи. Вы ждёте ливни песенок, а мы проморосим. Думал, куплеты для неё – вышло, они ни чьи. Просил так туго не тянуть, но лишь только просил. По городам лишь гуляют циклоны. Мы от родильной до могилы идём по наклонной. Раздвину шторы, ты раздвинь подруге на диване. Петлю на шею не накидываю – надеваю. Ты пламя не туши, у меня нет души для тебя. И сколько раз можно о прошлое тут спотыкаться? Я завязал с проблемами, завязав галстук.

Залы заполнялись пустотой, пока мы живо умирали, заполняя тексты эпитафий. Мы вперёд идём, чтоб вынесли вперёд ногами, лапы к небу поднимая, спрашивая: «Что так небо давит?» Мы подарили вам песен тома. Вы проорали неуклюже несколько мотивов. И вряд ли сорванные звуки залетят в дома. Каждому чудаку для чуда этого хватило. Я противен на вид. Будто ребёнок, подбит, полёты эти выставляя напоказ вам опять под бит. Вместе с глазами широко я раскрываю душу, но темнота пустого зала всё душит и душит. Эти концерты пролетают мимо вас, а мы всё думаем, что пишем не треки, а бомбы. Я приглашу ещё одну пизду потанцевать не вальс, но нас не запомнят – концерты для комнат. Подняты руки, и залы забиты. Глушат мотивы, и слепят софиты. Строки растают на чьих-то ресницах, а нам хотелось верить, что это не снится. Залов пустота не обесценит наши чувства. Знал бы, просто так не лез бы в память. Наедине с собой сравню, кем стал и кем хочу стать, от этих выводов на душу камень. В душу – шипами. Надушенная шмара выдавит натужный стон. У них всё просто и цивильно так – под ужин стол. Мы разные и в комнате больше не кружим, стой. Альтернативы мало. Я себе не нужен – сдох. А в мысли лезет серость. Тут все эмоции мои теперь поправит ксерокс. Вы подпевали, подбивая выдавать эти концерты, но нам привычней под гитару где-то в центре. Нас не запомнят, мы и не стараемся особо. Особы скалятся и всё это знакомо так. Куда важнее мне впитать эти неба красоты. Наши концерты – не больше, чем для комнат кайф. Подняты руки, и залы забиты. Глушат мотивы, и слепят софиты. Строки растают на чьих-то ресницах, а нам хотелось верить, что это не снится.